Записи престарелых лесбиянок

Но тут ДжаБудда выдыхает и говорит:
Не только в этой жизни, короче, были у ОП-куна проблемы с нерешительностью. И не только в этой жизни он обращался за советом к кому не попадя.

Короче, жил в одном городе водила. Простой такой, водила. Грузовики, там, водил всякие. И очень он любил курить. Ну не просто курить… Ну, вы меня, короче, поняли. Да…

Но тут, как водиться, пришли гады-немцы и завоевали весь город. Приехали, в общем, на газенвагене на площадь, народ построили и начали в мегафон орать, сапожищами топать. Пугают, короче.

А наши партизаны не растерялись, и говорят им, мол в рот мы ебали вашего Гитлера и ваши порядки, и вообще, валите нахуй обратно в свою Германию! Тут немцы обиделись. И мигом покидали всех партизанов в газенваген, пальцем остальным погрозили, и уехали.

А водила наш, хоть и сам был партизан конкретный – как хипеш начался, он за толпу зашифровался и потихоньку домой скипнул
Ибо стремно! Еще не стремно – немцы вон какие сытые, холеные, с автоматами все. Глядишь и в самом деле застрелят.

А дома он конечно приколачивает косяк, потом второй, и так потихоничку обо всем забывает. А на следующий день как раз выходной у него. И вот он просыпается весь такой позитивный и подрывается к скверику идти – с партизанами посидеть. Но до двери не доходит, ибо вдруг втыкается, что партизанов то и не осталось – всех немцы позабирали. Да и палево конкретное в скверик идти, если тебя там сразу расшифруют и в гестапо ихнее отправят. Ну их нахуй, короче такие скверики.

И на этой теме остается он дома и весь день мрачно долбит в одно рыло. И на следующий тоже. А на следующий день…
…А на следующий день наступает, короче, полный облом. Потому что запасы все свои он скурил, а еще взять – негде. Потому что не сезон, да и гады-немцы все что нашли – с собой забрали и в Берлин увезли. Вот такая вот хуйня.

Ну, недели две он мучается, бухать пробует, таблетки разные кушать. Но не прет его и все тут. И в итоге твердо понимает, что надо ехать на Берлин.
“Надо ехать на Берлин!”, – говорит себе он, и тут же чувствует, насколько это стремно и не хочется вообще. Это ж как можно вообще такое придумать – на Берлин ехать, это ж с головой реально попрощаться можно.

И с этими мыслями ложится он спать. А на утро встает и идет к бабке-самогонщице просить совета.
А бабка, без лишних слов, цедит ему поллитра и говорит – конечно, такие вопросы, мол, сразу не решаются. Ты, говорит, домой пойди, и посиди-подумай. И бутылочку возьми, чтоб не так скучно думать было.

Водила приходит домой, садится думать, и к концу бутылки убирается в полное говно, и, естественно засыпает.
И снится ему, что забросил он ганджа курить, и стал цивильным человеком, женился, детей завел. А после и вообще в гестапо работать устроился. И дали там ему за выслугу лет медаль. А может орден. Хрен его разберет, короче. И сам Мюллер ему при всех поблагодарил, и даже руку пожал.

И вот, возвращается он домой и, короче, ложится спать. Но только не спится ему – все вспоминает он, как хорошо они раньше с партизанами сидели. И как вообще раньше жизнь была проще и позитивние. Тут он понимает, что зря тогда на Берлин не поехал, и с этими грустными мыслями, наконец, засыпает.
И снится ему, как заводит он свой олдовый ЗИЛ, из последней заначки достает пакован, забивает и едет, короче на Берлин. И на самом въезде в Берлин останавливает его патруль, и спрашивает, а куда он собственно едет?
А водила отвечает: “В берлин мол еду, к бабушке”.
А глаза почему, – говорят, такие красные?
А он им, ехал, мол, всю ночь.
А они: “А шо тогда из кабины ганджа несет, что не подойти, и топор вешать можно?”
Расшифровали, короче.
Отвезли они его в гестапо, и в камеру бросили. И вот он лежит в камере на полу, и громко вслух думает: “И какого хера я на этот Берлин поперся? Вот бля дома не сиделось…”
И, устав думать, засыпает.
И снится ему, что никуда он не едет, а вместо этого начинает траву у себя дома выращивать. И растет она у него неплохо, и пионерия потихоньку начинает подтягиваться.
Короче, вскоре образуется у него дома нормальное такое партизанское подполье. И вот, устраивают они там такое конкретное сопротивление, что неделями без головы ходят и даже начинают врубаться что нет на самом деле никакого Гитлера. А есть сплошное гонево, которое гады-немцы специально выдумали, чтоб нормальных партизанов щемить.

Но на этой радостной ноте вламываются к ним на хату немцы, которых соседи цывильные вызвали. И вяжут всю партизанскую тусовку. А водилу берут под микитки, и тащат обратно в камеру. И бросают на холодный пол, и запирают на ключ.
И вот, лежит водила на полу, и опять вслух думает: “Ну нихера себе получается. И вообще, где то я это уже то-ли видел, то-ли читал..ю”. И постепенно засыпает.
И вот снится ему, что садится он и опять едет на Берлин. Но пакован уже с собой не берет. А без него ехать совсем скучно, и вот, начинает он постепенно засыпать…

Но мужественно перебарывает сон, и едет дальше.
А тут на дороге стоит дедушка. Обычный такой дедушка, с палочкой. И ловит машину. Ну, водила, понятное дело, подбирает дедушку, и едут они дальше.

А дедушка сидит и молчит, и на все попытки завязать беседу никак не реагирует. Твердокаменный такой дедушка попался.

И под этот коленкор начинает водила опять отрубаться. И глаза у него закрываются, и дорога перед ним начинает двоиться, троиться, а местами даже четвериться.

Но тут дедушка как уебет его со всей дури палкой по башке. И как заорет: “Ты что, совсем ебнулся, спать тут?!!!”
И от этого водила мнгновенно просыпается ото всех снов.
И сразу врубается, что ему делать. И вот, короче, доезжает он до Берлина, освобождает своих партизанов, набирают они полный грузовик берлинской шмали и едут обратно.

А там, прям в скверике, устраивают такое конкретное трехнедельное сопротивление, что немцы сразу понимают, что ничего им тут больше не светит, и уматывают обратно с свою германию.

Так вот, закончил ДжаБудда, в то время водилой был ОП-кун, бабкой-самогонщицей были все кому не лень, партизанами была одна девушка, Мюллером была Интересная Личность, палкой было мое учение, а дедушкой автостопщиком был я.