Записи престарелых лесбиянок

Меня тут пригласили на свидание, я пристроила детей на вечер и почти уже собралась–намазалась, как позвонил дед. Жаловался, что плохо себя чувствует, рука отнимается и скучно и нехорошо ему. Чертыхаясь, отменила свидание, переодеваться уж не стала, выпила пару рюмочек в сердцах и потелепалась на каблуках в метро, потом какой–то бесконечный автобус, потом еще таким парком не парком, сквером не сквером, а какие–то заросшие дворы между кирпичных пятиэтажек. И такая тоска накатила, купила бутылку пива, улеглась в какой–то беседке на скамью, лежу, смотрю сквозь заросли на другие заросли. А снаружи на детской площадке подростки болтают, потом разбежались, остались только двое — парнишка лет десяти–одиннадцати, совсем ребенок, голова бритая такая, и девица такая уже вполне взрослая, может, лет четырнадцати, трудно понять. Хабалка вполне оформившаяся. Лежу я на скамейке и смотрю сквозь листья на небо, а она ему объясняет в подробностях особенности плотских взаимоотношений между мужчинами и женщинами. А он интересуется, расспрашивает, стесняется, а она ему довольно грубо, но явно с удовольствием разъясняет, “ну ты чо дурак что ли” употребляет слова и все такое. Потом он что–то такое спросил, она засмеялась радостно и они ушли. Я полежала еще немножко и пошла дальше. А дед, когда я пришла, уже умер, лежал ровно–ровно, одну руку на живот положил, а другую возле лица.

Ежегодно осенями я убегал на дачу. Придумывая себе какое–нибудь задание (привести ли в божецкий вид всю смородину вдоль забора, покрасить ли дом и что еще), я тут же неделями игнорировал его. На дачах к моменту моего приезда фактически не оставалось соседей. Бабье лето много лет подряд наступало удачно поздно. Попивал, конечно.
Соседей не бывало, но на дальнем конце садового товарищества жили сторожа: Федька и его мать, носившая невозможное имя Степанида. Федьке, немногословному атлетичному молодому человеку, было лет двадцать пять. Мать его Степанида была безумная старуха, набожная, глупая, от неудачной жизни рано одряхлевшая. В девяностые, когда Федька был еще подростком, они беженцами рванули с каких–то горячих югов в Подмосковье. Теперь же податься им, собственно, больше было некуда. Отдавая себе в этом отчет, общее собрание садового товарищества годами издевалось над сторожами низкой зарплатой, глупыми придирками и обвинениями в неблагодарности.
Однажды ночью, переходившей в утро, палил я костер, пёк картошку да запивал водку крепким чаем. Утомясь чтением, рассылал пьяные смс–ки знакомым барышням. В силу позднего времени и привычки к этим глупостям барышни не отвечали. Одет я был хорошо, тепло, поэтому через некоторое время, упав на сырую траву и немножко отползя к кустам, я заснул и проспал часа полтора.
Проснувшись в утренних сумерках, решил пройтись, мокрый и мятый с одного бока. Поднимаясь к домику сторожей, я разглядывал чужие участки: постройки, посадки, несобранные поздние яблоки, скелеты качелей и тентов–навесов. Посмотрел и на участок сторожей: будучи людьми безнадежно нищими, они тем не менее не утруждали себя ведением огорода. Стена старого сарайчика, состоявшая из одних щелей, выходила к дороге, изнутри раздавался не то скрип, не то стук, какой–то механический повторяющийся звук. Удивившись работе в столь раннее время и не удержавшись от нескромности, я огляделся вокруг и припал к дырке, образованной выпавшим сучком.
Вот что происходило в сарае: там Федька–сторож ебал раком какую–то субтильную блондинку. Стоя почти спиной ко мне, он практически не шевелился, а только руками ухватившись за бока своей дамы, придавал ей желаемое движение. Старенькая ночная рубашка прикрывала почти все, что не закрывал мне Федька, и придавала зрелищу неожиданную целомудренность. Женщина не испытывала, видимо, сильных эмоций, и даже подперла щеку ладонью, как заскучавший слушатель. Я уже думал развеселиться увиденному, как внезапно картинка скакнула в глазах и все маленькие неточности встали на свои места: светлые волосы оказались седыми космами, из–под серых тряпок мелькнули старческие груди и вся женщина обернулась старухой Степанидой. Фёдор ебал свою мать, а рядом лежала бензиновая косилка.
Я вернулся домой и, прихватив топор, поднялся на второй, недостроенный этаж. Встав посередине комнаты, где над головой не было балок и расстояние до конька крыши составляло метра четыре, я подбросил топор вверх. Первый бросок оказался неудачным: топор упал далеко за спиной. Второй раз оказался лучше — топор больно треснул по плечу, но травму не нанес, так как я, оказывается, не снял ватник. Раздевшись до пояса, я подбрасывал топор раз за разом, пока, наконец, на пятый или шестой раз он не упал мне очень удачно на голову лезвием и не проломил черепа. Я упал на пол и в течение нескольких минут угасал, потом наконец сознание покинуло меня, я истек кровью и умер. И с тех пор я не убегаю ежегодно осенями на дачу.

Мои окна выходят на общество слепых. УТОС — Украинское Товарищество Слепых. Там работают люди, которые изо всех сил пытаются жить. Так, как могут. Каждый день, выходя покурить на балкон, я вижу, как они монотонно постукивая палочками по асфальту и специальному ограждению, движутся к входу. Когда ограждение заканчивается, они поворачиваются вправо на 90 градусов, делают еще пару постукиваний, пока не находят опору, затем находят наощупь ручку, открывают дверь и пропадают в дверном проходе.

В среднем это люди в возрасте за 40, в аккуратных одеждах и с таким взглядом, который подразумевает какую–то стабильность до конца их дней. Под словом “взгляд” я имею в виду, конечно–же ощущения, которые возникают от всей их сущности: от их движений, от выражения лиц и восприятие их вцелом. Изо дня в день они вот так обреченно, постукивая палочками, заходят и выходят из этого здания.

Но сегодня я увидел нечто, что меня поразило. Утром я как обычно вышел на балкон покурить после завтрака и увидел молодого парня, который шел к обществу слепых. Он был одет в стильную белую футболку с большими японскими иероглифами и широкие, довольно удобные для этой поры времени светлые штаны. Его походка была уверенной и непосредственной, поэтому я даже удивился, увидев в его руках тонкую алюминиевую палочку для слепых.

Он орудовал палочкой настолько грациозно, что она, казалось, ему вовсе не нужна. Он достучал почти до конца ограды, но не дошел до него, как делали это остальные сотрудники УТоСа, повернулся на 90 градусов и уверенно схватившись за ручку, распахнул, а не открыл двери проходной.

Когда он исчез в дверях, я посмотрел на полустлевший окурок, сбросил пепел, затянулся и задумался. Как много жизни в этом человеке, как много того, чего не хватает многим из нас — стремления жить. Как он свободен от комплексов и груза социального неравенства. Возможно многим из нас стоит задуматься о том, как много мы имеем и как много мы можем потерять. И начать в конце концов пользоваться тем, что у нас есть, вместо того, чтобы отстаивать все свои возможности в тени собственных страхов.

— Что вы сделаете если вас уволят?
— Работу пойду искать, у меня техникум…
— Убивать небось пойдете? А?
— Я говорю, техникум я закончил…
— Резать будете, а потом грабить? Трупы.
— Да нет. Я же говорю…
— Зарежете и перемазанными в крови руками будете деньги из кошелечков вынимать. Так?
— Слушай. Я тебе …
— Будешь убивать?
— Да!
— Аааа. Помогите, милиция убивает!

Плохо, плохо закончилась поездка в 8 утра в больничку с моей бабусей. Чуть только вернувшись почувствовала она онемение всех конечностей вкупе с парализацией прямо во время нарезки утреннего салата. Вызвали скорую, повезли. Доложу вам, что местная больничка превозмогает ту же тридцатьчетверку по всем понятиям, куча врачей-пелотак 25-30 лет в самом соку, которые “бабуля, а так не больно?” все такие участливые, и, если судить по тем же сириальчикам “Интерны” и “Хаус” в иерархии это нихуя себе врачи, они могут и должны. даже “старшая медсестра”, которую я просек, что она таки старшая, потому что за “молодых” держала всех остальных, вдохновляла и излучала заботу, в том числе пеклась, когда же ж, нам-то вернут результаты МРТ в перерывах, делая процiдурки поступающим. В итогде имеем бабулю, которая вчера гонзала по кухне и приусадебному участку, и я забыл когда последний раз готовил, а теперь – “лежачий оптимизм”, и ВСЕ, СУКА ВСЁ! хозяйство на мне. Лежит, значит, и даже вечерний сириальчик смотреть не хочет.