Записи престарелых лесбиянок

Я сидел за столом и читал книгу. Из под стола вылез черный котенок и, глядя мне в глаза, сказал:
- Люди правду не говорят.
Никто, никому и ни при каких обстоятельствах. И не потому что не хочет, а потому что, чем больше хочет, тем меньше это получается. Правду можно сказать только случайно, забывшись, бессознательно.
На пути к удивлению фактом говорящего котенка, я машинально спросил:
- Почему же нельзя сказать правду сознательно?
- Потому что нельзя дать то, чего у тебя нет. А у человека правды нет. В нем – есть, а у него – нет.
Котенок встал на задние лапы, оперся на ножку стола и, царапая древесину молодыми когтями, прогнул спину. Вернувшись в исходную стойку, он продолжал:
- Любопытна сама тяга людей к правде, с которой у них нет ничего общего. Правда находится в человеке, но не обладает человеческой природой. Она – чужеродна и внечеловечна.
“Откуда ты это знаешь?” – спросил я.
Котенок не услышал или проигнорировал вопрос. Он полизал маленький пушистый кулак и неожиданно сообщил:
- Где-то упала капля.
Во мне сработал ассоциативный ряд, и я спросил:
- Хочешь молока?
“Могу” – ответил котенок.
Я налил молока в коричневое керамическое блюдце, поставил его перед котенком и погладил черную спинку. Котенок вылакал около половины, тщательно облизал усы и поднял голову.
- Самым человечным аспектом правды, близким и понятным любому человеку, является ее искажение.
“Как так?” – удивился я.
- А так, что человек сам – искажение правды. Но неокончательное – отсюда и метания.
“Так что же, правда в одном человеке не может соединиться с правдой в другом?” – наконец-то
задал я первый показавшийся мне самому осмысленным вопрос. “Может. – ответил котенок. – Но при этом возникает парадокс отрицания самого человека. Когда правда, бессознательным образом вылетая из одного человека, встречается с правдой в другом человеке, сам он становится ненужен, как отработанный шлак. Вот Сафрон Яскин случайно сказал правду Витольду Стасову. В результате это стоило Сафрону Яскину жизни. Закон правды статичен и тверд: правда не любит людей.”
“Как же быть?” – растерялся я.
Котенок сделал неуловимое движение и вывернулся наизнанку, став белым. Молоко в блюдечке, напротив, обрело черно-смоляной оттенок.
- Во всяком случае, не лезть из кожи вон. Там, где правда, человеку не пройти. А там, где пройти – правда искажена; там человек никогда не сможет найти верное направление. Нужно что-то третье.
- Что же?
- Вот смотри.
Котенок опять вывернулся наизнанку, но стал не черным, а прозрачным. Лишь волнистые вибрации воздуха обозначали занимаемое им пространство.
- Надо найти место, где правда отсутствует. Нет правды, нет и искажений.
Тогда человек освободится от правдозависимости и увидит себя, какой он есть.
- Но ты же сказал, что сам человек – это искажение правды. Что же от него в таком случае останется? Ответа не было. Или это и был ответ?

Близкородственныесвязи приводят к вырождению, в соответствии с открытием одного монаха. Дело в том, что генная структура человека продублирована на всех уровнях. Половину он получает от матери, половину от отца. Мутировавшие гены как правило рецессивны, здоровые — доминантны. То есть здоровый ген проявляется в фенотипе, а больной — нет.
Если сексом занимаются родственники, люди с близкими генами, с вероятностью 1/4 ребенок получит два мутировавших гена. То есть в фенотипе проявится именно болезнь.
Все немного сложнее, но по логике — верно.
Вполне логично предположить, что в стародавние времена, люди созданные по образу и подобию Бога имели идеальный, не мутировавший набор генов и рецессивному гену просто неоткуда было взяться.
Хотя история Адама и Евы совершенно свободно может быть метафорой. Христианство от этого не дрогнет.

Он полюбил её вовсе не за прекрасную улыбку или зелёные глаза, как он сам любил рассказывать мне, нет, это была версия для гостей, которые не могли обойти образцово–показательную семейную пару стороной. «А как вы познакомились?», «Небось, полюбили с первого взгляда друг дружку?».
Нет, ничего подобного. Когда он увидел её впервые, он размышлял о том, как круто было бы, если бы у людей были головы животных. Справедливости ради, эта мысль шаталась неприкаянным беспризорником по его голове всё утро, и она, вышедшая ему навстречу в парке, просто не смогла выгнать эту мысль своей красотой.
То, что ты никогда не расскажешь людям, собравшимся у тебя в гостях: любовь всей своей жизни ты увидел с головой лисицы.
То, что ты никогда не расскажешь даже ей: ты находишь лисиц чертовски сексуальными.
То, в чём ты никогда не признаешься самому себе: первый случайный и яростный петтинг в подъезде случился, когда ты представлял её с головой лисицы, а руками искал пушистый хвост где–то в складках юбки.
Они стали идеальной парой вовсе не из–за взаимной любви к треш–боевикам и нелюбви к Ларсу Фон Триеру, хотя они всегда шутили по этому поводу, собираясь компанией в кино. Не потому, что она могла процитировать Фрая, а он держал на телефоне календарь её цикла.
Просто однажды он задержался после работы, съездил на барахолку и купил оленьи рога, а потом приехал домой, улыбнулся ей и, разбежавшись насколько ему позволяло пространство двухкомнатной квартиры, воткнулся этими рогами ей в живот, да так, что ей развернуло и слегка подкинуло. И еще, потому что она не умерла, а встала и улыбнулась ему в ответ.
С тех пор они стали часто ездить в лес, он становился оленем, а она – лисицей, и вместе они рвали на куски других животных. Она загоняла, а он насаживал на рога. И трепал. И давил копытами.
Очень они любили друг друга. Их трупы нашли, растерзанные спустившейся с гор стаей волков, держащимися за руки. Ещё нашли несколько зарытых сородичами трупов волков: в некоторых были обломки ветвистых рогов, другие были покусаны каким–то более мелким хищником, возможно лисицей.
Это были хорошие люди, и они были хорошей парой. Мне часто их не хватает. Я любил ходить к ним в гости, любил пить с ними чай и слушать про её зелёные глаза и прекрасную улыбку.
Иногда, когда ночь тиха и безоблачна, я вою на луну от тоски по ним.