Как–то так случилось, что однажды я с друзьями пересекали Южную Каролину и остановились на бензо–заправке.
Мы ехали из Вирджинии, мне было лет девятнадцать, у нас были каникулы из убогого нашего колледжа и за время этого путешествия я научился сворачивать идеальный косяк. Те, кто сидел в салоне нашего общего, арендованного на этот случай, микро–автобуса, играли в покер на стопки такилы. Такилу запивали дешевым пивом.
Когда мы остановились у этой заправки в Южной Каролине, как минимум половина группы обоссалась и уснула. Еще несколько наелось кислоты, обоссалось и теперь корчилось на полу с резью в животе и зрачками с блюдце. Я успел пересказать им “Три тостяка” Олеши, так что им виделись вещи, неприемлемые американскому разуму.
А я решил сбегать в обычный для любой бензоколонки в штатах сортир. Если не подскользнуться на презервативах на без того вероломном бетоне и ничего не трогать, и не дышать, то можно вполне цивилизованно пройти этот жизненный опыт.
Осторожно глядя под свои протезы я зашел в нужное помещение, но, преждевременно обрадовавшись успеху, необдуманно открыл дверцу в занятую кабинку. Лицо сидевшего там байкера потеряло умиленное выражение. “Я тебя запомнил, очкарик”, — сказал он. — “Поторопись.”
Но в важных делах торопиться не стоит. Я чинно закрыл обиженное лицо байкера дверцей, завершил свои дела, вымыл руки и врубил сушилку.
Мне было очень приятно вылезти из микроавтобуса и сделать этот секундный перерыв, пока мой новый приятель не ударил меня сзади, отрекошетив мою голову от сушилки в зеркало.
— Ты знаешь, — умудрился я сказать, вытащив осколок стекла из верхней губы, глядя на него снизу вверх слезящимися теперь глазами с грязного пола, на который я, сам того не заметив, успел свалиться. — Разбить зеркало — это семьдесят лет невезения.
— Ничего, — сказал мне новоявленный Бутч, — Они стоят твоих скорых семидясети минут невиданной удачи.
Я очень не люблю, когда байкеры начинают пинаться. Какой–то инфантильтый мальчик придумал эти байкерские бутсы с квадратными носками и никто никогда его ими не пнул. Несправедливо. Зная, что я сейчас начну платить за грехи неизвестного мне дизайнера обуви, я схватил этого Бутча за бедро и ударил его локтем между ног.
Справедливости ради, замечу, что Бутч даже не охнул, а просто упал на колени. Молча. Я попробовал сломать ему нос, но он уже не обращал на меня внимания, а будто отмахнулся, окончательно сбив меня при этом на пол.
Мы какое–то время молча приходили в себя и, вместе ухватившись за раковину, поднялись.
— Ты не пидорас? — спросил меня Бутч.
— Чувствую себя, как пидорас. — сказал я, разглядывая надпись на стене “Позвоните моей маме”.
— Слушай, купи у меня грибов. — сказал Бутч. — Я заебался с ними таскаться и, похоже, удача пошла на нет.
Я нашарил все что было в карманах и вышел из сортира с фунтом грибов. Их ножки были почти сиреневого цвета и я знал, что всем нам пришел пиздец.
Как мы пересекли Джорджию, Алабаму, Миссисипи, Луизиану, Техас, Нью Мексико и Аризону я уж не помню. Но точно помню, что грибы еще оставались и что уже в Калифорнии, где–то в Лос Анжелесе, вышел купить кофе и, вытащив пакет из коричневой бумаги, полный почиков и бумажных стаканчиков Джавы на раскаленную улицу, увидел, как моих друзей окольцовывают копы. Сам я в наручники не хотел, также не был согласен с тем, что меня депортируют, так что, спокойно глядя вперед, побрел вниз по улице, как курьер с пакетом бранча в ближайший оффис.
У меня было ровно тридцать три доллара — возраст Христа. Я не истратил ни цента — любая церковь, синагога, мечеть после службы подкармливала бездомных. Галереи во время вечерних выставок раскидывали по дешевым скатертям сыр и вино, а в парках иногда отдельные этнические группы кормили друг–друга в честь неизвестных мне праздников. Но я хотел веруться в Вирджинию и снова заняться учебой. Моих друзей, я был уверен, давно забрали домой их благополучные родители, такой роскоши мне не досталось. А достались мне две недели до начала учебного года.
Так что я решил стать проституткой.
И как вам это:
