Я бы тебя поцеловал в твои сухонькие губки, да не нравится мне, как ты на меня смотришь. Недобро косишь. Даже зло. Тебя словно гадюку целовать — того и гляди, укусит. Нет, пойми правильно, я не против поцелуев, сам обмен слизистыми и жидкостями меня ничуть не смущает, я там не какой–нибудь персонаж Макьюэна, я наш, природный, языкастый, хе–хе. И лицо твое меня тоже не пугает, не бойся — да, вместо губок у тебя барханы пустынные шершавые, прыщики какие–то есть, угри, лоб косенький, как у деревенской, но это все ерунда! Видела бы ты, дорогуша, с чем приходилось спариваться первым мужчинам, ха–ха! Но не обижайся, серьезно, не в этом дело. Взгляд твой, взгляд! Они, первые эти женщины, хотя бы смотрели по–животному, как кошечка или собачка… А ты как человек смотришь, злой человек, лихой! Нож у тебя под сердцем, боюсь я тебя! Вот впущу тебе в ротик свой язычок (даже не побрезговав твоими зазорами между зубами), а ты его хвать и откусишь! Вот именно так смотришь, серьезно, именно так! И с каждой минутой мрачнеешь, злобой какой–то наливаешься — у тебя из–за этого волосы топорщиться начинают, смешно выглядишь, как мартышка возбужденная. Сейчас вот сидишь, кривишь носик свой горбатый, а чего кривишь, чего дуешься? Ты бы улыбнулась бы, посмотрела так по–доброму, по–девичьи, показал бы, что я тебе в радость и в добро, а то тебя прям будто из проруби вытащили. Между прочим, попробуй устриц. Они, конечно, не поцелуй, но тоже, знаешь, такие трепещущие, скользкие, животные. Ну ты совсем сумрачная стала, ну что такое? Кто себя так ведет на первом свидании, дорогая?